Моя мама в поле с ромашками

МамаМоя мама не всегда сидела в этом прекрасном и дивном поле. Моя мама была уставшая и расстроенная, она часто жаловалась на боли в позвоночнике, она совсем не проявляла эмоций и не умела меня обнимать. Она была строгой и следовала своим правилам, она считала, что все в мире держится на справедливости и ее лично оскорбляло отсутствие оной в мире.

Она всеми силами старалась победить эту несправедливость. Но, конечно, она не смогла. Она угасла, потеряв интерес к жизни. Ее мало кто слышал, и она смирилась с этим. Она, образованная, начитанная, справедливая, порядочная женщина, не считала себя достойной хорошей жизни. Она считала справедливым, что что-то хорошее и интересное происходит с кем-то другим. Ей это было обидно, но она давила обиду внутри себя, уговаривая, что все происходит так, как надо. И моя мама умерла. Просто не захотела бороться дальше.

Она действительно не всегда сидела в поле с ромашками. Она начала выращивать цветы вокруг себя только в сорок лет. Но за оставшееся отведенное это время все равно очень многого не поняла. И не потому, что была такой злой, она просто не знала, ее никто не научил любить себя, не научили ее выражать эмоции и делиться ими с другими. Ее научили бороться, скрываться и рассчитывать только на себя. Наверное, в юности, это было не так заметно, ведь бурные гормоны пробивают даже самую страшную оборону. Наверное, она была живой и летала как птичка. Но вскоре он стала застывать, с моим рождением она уже почти была каменной. А когда грянул кризис – распался СССР – то в ней активизировались все заветы о силе матери-фронтовички. И мама поняла – надо всех спасать. И спасать она кинулась так, как научили ее и тысячи других советских женщин – пахать ради государства. Теперь надо было пахать ради семьи. Чтобы дети не голодали как первые годы после распада Союза. Моя мама окончательно превратилась в мужчину в юбке. Она выглядела прекрасно, она была умна и она зарабатывала деньги. Она стала главой семьи. Но она не смогла долго протянуть эту лямку. Она не выдержала и ушла.

И совсем не потому, что была слабой. Нет, потому что, закрыв себе право на жалобы и чуткость, закрыв право на выражение своего мнения и эмоций, что было полезно для работы (моя мама была прокурором), она закрыла доступ к своим улыбкам и объятьям и для своей семьи. Она не могла, закрыв входную дверь в уютный дом, отбросить маску. Ее научили быть честной. И выбор пал на то, чтобы спасать семью. Она выбрала маску воина-завоевателя. Такой же суровой она была и дома. Почти всегда. Мы с братом ее боялись.

И все это не обвинения. Все это попытка объяснить, почему моя мама впервые обняла меня за полгода до смерти. Тогда она сказала – я подумала, что никогда не делала этого. Конечно, ведь ее саму не обнимали. Ее не научили. А выбрав роль воина, она отказала себе в праве на нежность ради выживания близких. Она не научилась любить себя. И когда все же пришла к этой мысли, она снова встала перед выбором: научиться быть мягкой или выжить на работе. Ей оставалось полгода до пенсии, потерпеть еще чуть-чуть. Но она не смогла.

Сейчас в том единственном объятье хранится вся моя жизнь. Я жалею лишь об одном: я настолько не ожидала такого сюрприза, что не обняла ее толком в ответ. Ведь и меня не научили. Я тоже выросла человеком, балансирующем на скрытии и подавлении «неправильных» эмоций и выплескивании их в неподобающем месте и не с той силой. Я не умею их выражать. Уж если сержусь, то сильно. И никаких авторитетов не боюсь. Это то, что скрыла в себе мама, у меня это было наружу. Я родилась ей в помощь – показать, что она спрятала внутри и чего она стыдится. Дети всегда так «сдают» своих родителей. Но маму никто не научил видеть эти вещи.

Сейчас моя мама сидит в поле с ромашками, солнце ей улыбается, а она нежится в сладких цветочных объятьях. Такой я ее представляю, чтобы помочь и ей и себе вернуть женственный образ, которому надо подражать. Ведь я хочу всегда чувствовать поддержку мамы, хоть ее больше нет рядом. Я знаю, что наше женское счастье было утеряно еще даже не бабушкой, героиней ВОВ, а гораздо раньше. И раз мне в голову пришли эти мысли: не только жалобы, что обнимать не научили, любить себя не научили, а желание научиться обнимать и любить себя – значит я должна прервать цепочку. И тогда за мной будет стоять вся мощь рода. Не это ли настоящая женская сила?

Маме чуть за двадцать

Маме чуть за двадцать

А здесь ей за сорок, и она уже выращивает свои цветы

А здесь ей за сорок, и она уже выращивает свои цветы

Ведь мы всегда учимся у своих мам. И если мы вырастаем мальчишками – это значит – не у кого было учиться. Или образ матери был таким пугающим, что девочка сказала себе: «Быть женщиной – быть вот такой? Да ни за что на свете!» И начала деструктивную программу по уничтожению самой себя. Ведь родилась она в женском теле. Никем другим она быть не сможет.

Конечно, сейчас в западной психологии и в целом в западной мысли даже гордятся наличием индивидуальности. Но если присмотреться поближе, все наши индивидуальности по большему счету – это психотравмы. И мы ими даже гордимся! Нам больно, мы страдаем, но выпячиваем наружу свою беду. И пестуем ее, тщательно лелеем. Ведь у нас есть не только оправдание неудачам или нежеланию развиваться, но и отличительная черта, индивидуальность.

Как мне кажется, индивидуальность не должна быть болезненной. Она есть у каждого. Но надо о ней вспомнить, найти ее в глубине, а не на поверхности нервных реакций на обиды.

В Ведах говорят, что женщины не умеют себя оценивать и потому зависят от оценки окружающих. И потому важно, с кем общаться. Если подруги считают вас недостойной, некрасивой, критикуют постоянно и вмешиваются в жизнь советами, то разве это подруги? Подруга выслушает, посоветует что-то мудрое, когда ее об этом попросят. Даже если сначала совет не нравится, он проникает внутрь и чуть-чуть свербит. Потому что это не подруга сказала, а Вселенная ее выбрала, чтобы озвучить ваши собственные мысли. И именно у нее вы и спросили, подсознание отправило именно к ней.

И раз мы не можем себя оценить, то стоит ли? Зачем изнурять себя постоянно тем, что мы недостаточно хороши? Нет, мы очень даже хороши, даже если не находимся в идеальной форме. Ведь именно это состояние и позволило нам обратить внимание на то, как далеко ушли мы от своей природы. Значит, это хорошо. А возвращаясь к своей природе, мы и придем к идеальной именно для нас форме. Помните: чтобы увидеть свет, сначала надо зайти во тьму.

Моя мама не умела себя оценивать, и она решила, что единственное, в чем она преуспела в жизни – это ее работа. Она была гарантом справедливости в своих глазах. И пока ей не был предложен выбор: спасти семью, закрыв глаза на несправедливость, или же продолжать стоять на своих принципах, она справлялась. И даже верила в конечную победу Добра. Я не знаю, какой выбор она сделала, я не успела ее спросить. Но этот выбор лишил ее жизненной силы. Предала ли она свои идеалы или поняла, что больше не может быть гарантом благополучия, ее сломали.

Ею всегда восхищались и называли умной и интеллигентной женщиной. Такой она и была. Но никто никогда не говорил, что она красивая и вдохновляющая. А такой она тоже была. Моя мама, быть может, была самой красивой женщиной, которую я встречала в жизни. Но ей никто не говорил об этом, и она решила, что не состоялась в этих областях, что она могла быть только профессионалом-прокурором. Ей никто не сказал, что женщина – это разностороннее существо, это не только свет, но и тьма. Это не только сила, но и слабость. Она только надеялась, что со временем станет мудрой. Мудрой и справедливой. Это хорошие качества, но недостаточные для того, чтобы быть женщиной. Поэтому, разделив женщину в себе надвое, она, как и бабушка, ушла на войну. И проигрыш там означал смерть.

Маму воспитали в советской действительности, где мужчина и женщина были предательски приравнены в правах и обязанностях. И какой выбор оставался у нее перед входом на пенсию? Она просто испугалась жить. И не захотела.

И даже несмотря на то, что моя мама, а вслед за ней и бабушка, ушли во тьму, где мы не видим их, где-то в глубине сердца я знаю: так и должно быть. Это был их выбор, хоть нам, оставшимся, трудно смириться с этим и научиться жить по-новому. Но жизнь без них – быть может, это и есть тот самый главный урок, который надо выучить.

Николай Рерих, Матерь Мира.

Николай Рерих, Матерь Мира.

Моя мама в поле с ромашками. Я вижу ее среди цветов в тени раскидистого дерева. Рядом с нею лукошко, в котором лежат вкусные и сладкие ягоды. На ее голове венок с лентами. Глаза ее улыбаются, а тело расслаблено и спокойно. Ей очень уютно и легко. Они присела отдохнуть от своих приятных хлопот: ей хотелось испечь пирог с лесными ягодами, а на пути домой она увидела красивую березу и решила с ней поговорить. Под мамиными ногами мягкая трава. А над деревом – бескрайнее небо.

Береза не просто так позвала маму. Они вместе ждут бабушку. Ей тоже надо отдохнуть после тяжелого пути, после бесконечных попыток выстоять с гордо поднятой головой. Теперь втроем они будут смотреть на росу, пролившуюся на лепестки ромашек, и наблюдать за мной. Они поделятся со мной своей настоящей женской силой, силой мягкости и чистоты. Той силой, что спрятана в каждой из нас и которую надо научится выпускать, с которой надо научиться жить и радоваться.

Моя мама в поле с ромашками.

Ромашки

Об Авторе

Ariana

Меня зовут Анастасия, и я пишу статьи о путешествии, психологии и истории.

1 комментарий

  1. Свет

    Анастасия, сильно и глубоко.. трогает.. спасибо.

Добавить комментарий

<